Previous Entry Share Next Entry
"Бродский среди нас" и Ардис
vincenati
Все уже купили книгу Эллендеи Проффер Тисли "Бродский среди нас"?

В субботу на Эхе Москвы в Книжном казино была встреча с Элендеей, Варей Горностаевой и переводчиком Виктором Голышевым.
Слушала с большим удовольствием
http://1.cdn.echo.msk.ru/snd/2015-04-19-kazino-1508.mp3

Москвичи! 21 апреля на Воздвиженке будет Встреча с Элендеей.

Отрывок из книги в Воздухе:

http://vozduh.afisha.ru/books/brodskiy-sredi-nas-eledei-proffer-tisli/



На крыше Петропавловской крепости

Десятого мая 1972 года мы в комнате у Иосифа. Советское правительство затеяло большую приборку перед визитом президента Никсона, в ожидании завершающих штрихов разрядки. А приборка включает в себя укладку нового асфальта и избавление от диссидентов.

Иосиф обсуждает очередной вариант фиктивного брака. (Женитьба на иностранке теперь у него частая тема. В прошлом году он сделал предложение английской славистке Фейт Вигзел, но тогда предполагался настоящий брак.) Мы против нынешней кандидатки — она кажется неуравновешенной и вполне может не дать ему развода в Америке… Во время разговора раздается телефонный звонок. (Иосиф всегда берет трубку, что бы ни происходило.) Он говорит мало и вешает трубку с растерянным видом.

— Такого не бывает, — сказал он, кратко охарактеризовав отношения советского гражданина с государством.

Объясняет: получил приглашение в ОВИР (Отдел виз и регистрации, среди прочего выдающий выездные визы): не найдется ли у него время зайти к ним сегодня.

Решающую роль в необычном приглашении, я думаю, сыграл визит Никсона. Это было время перемен: в прошлом октябре Сахаров потребовал свободы эмиграции; в январе состоялся суд над диссидентом Буковским, и сейчас по стране идут обыски и аресты.

Мы приехали, чтобы повидаться с Иосифом, и власти об этом знают, потому что они постоянно следили за нами в Москве и продолжают следить в Ленинграде. Возможно, думают, что мы можем способствовать их плану, — и в каком-то отношении они правы.

Наше положение в России изменилось, стало более рискованным. В 1971 году мы основали издательство «Ардис» и напечатали стихи Иосифа в первом выпуске «Russian Literature Triquarterly» по-русски и по-английски и поместили много его фотографий. Это его первая значительная публикация в Соединенных Штатах. Друзья, у которых были знакомые в высоких темных сферах, предупреждали нас, что КГБ осведомлен о нашей деятельности.

В этом году чуть ли не во всех кухнях обсуждается идея эмиграции. Удивительно, насколько похоже разные люди объясняют свое желание уехать: я знаю, каково мое будущее здесь, никаких сюрпризов не ожидается; я хочу чего-то другого, пусть даже будет трудно. Я слышала это много раз, в том числе от Иосифа. Когда мы говорили, что им будет совсем нелегко у нас в стране, никто не верил — все рассчитывали, что ум и образование позволят им преодолеть все трудности.

Иосиф, ошеломленный непонятными возможностями, проводил нас до автобусной остановки; мы договорились встретиться позже в тот же день, после ОВИРа. Когда встретились снова, Иосиф был возбужден и растерян. Офицер ОВИРа сказал, что Иосиф должен уехать сейчас же, иначе для него наступит «горячее время». Если Бродский согласится эмигрировать в Израиль, он сможет уехать через десять дней, пообещал офицер.

Это было особое предложение — и поступило оно в тот момент, когда Иосиф отчаянно хотел уехать, поэтому он принял его. В противном случае его ожидала тюрьма, он в этом не сомневался и рисковать не хотел.

Позже в тот день мы встретились снова и привели с собой детей. Как только мы вернулись в гостиницу, Карл, понимая, что сегодня совершается история, шифром записал то, что было.


«Что мне теперь делать?» — спросил Иосиф, когда мы сидели в его комнате (наши фотографии с ним и детьми сделаны в этот день). Все просто, сказал я, будете поэтом при Мичиганском университете. Я понятия не имел, как этого добиться, но решил, что надо поддержать в нем уверенность. Даже Эллендея глядела недоверчиво; она знала то, чего не знал он, — даже на нашем отделении, может быть, только двое-трое прочли стихотворение Бродского, и как они отнесутся к тому, чтобы он стал их коллегой, предугадать было невозможно. Так или иначе, Иосиф все равно был обеспокоен предстоящим и, опасаясь, что комната прослушивается, предложил пройтись.

И мы — Иосиф, Эллендея, Эндрю, Кристофер Иэн и я — отправились на долгую утомительную прогулку от дома Иосифа, через Неву, к Петропавловской крепости, прославленной еще и тем, что служила тюрьмой для русских писателей (Достоевского, Чернышевского, Рылеева, Кюхельбекера и Горького — если упомянуть хотя бы немногих). Конечно, Ленинград не в первый раз видел фрисби, но все равно, наверное, было странно наблюдать, как столько людей перебрасываются ею в разных местах города и внутри крепости, неподалеку от великолепного собора, где похоронены цари, начиная с Петра Великого и до Александра III. На нас обращают внимание, а Иосиф, быстро меняя позиции вдогонку за улетающей тарелочкой, проверяет, нет ли хвоста. В конце концов он проводил нас через внутренность тюрьмы на крышу крепости. Мы перебрались через стены и по ветхой крыше к угловому бастиону, где, по словам Иосифа, он провел много часов. Отсюда можно было смотреть на загоравших под стеной у Невы и можно было разговаривать, не опасаясь чужих ушей.

В этом странном месте мы обсудили все проблемы, которые могли возникнуть в ближайшие несколько недель, — поговорили о том, что мне надо будет сделать, когда вернемся в Энн-Арбор, и как мы сможем обсуждать результаты по телефону (придумали кодовые слова для ключевых понятий).

Эллендея и я пообещали, что с того момента, когда он прибудет в Вену, о нем позаботятся — по всей вероятности, я сам прилечу в Вену, чтобы его встретить. Если повезет, меня официально откомандирует университет, но если нет, я все равно прилечу. Формальности, наверное, будут сложными (насколько долгую и гнусную волокиту устроят наши бюрократы, мы себе тоже не представляли). Мы размышляли о его будущем: тогда да и потом я говорил, что в первый год или два особых проблем не возникнет, бояться русской знаменитости надо того, что будет после, когда притупится новизна, уляжется шум и забудутся его расхождения с властью.

Иосиф не собирался ехать в Израиль, не хотел и жить ни во Франции, ни в Англии — он хотел переехать в великую антисоветскую державу. Важно отметить: он знал, куда поедет, с того самого дня, когда его пригласили в ОВИР. Позже возникали другие версии (например, его же интервью журналу

«Пэрис ревью»), когда по причинам, мне непонятным, он представлял дело так, как будто совершенно не знал, куда ему ехать. У Иосифа было развито чувство вины, причем в разных отношениях, и, возможно, это сыграло здесь свою роль; но факт остается фактом: думал он только об одной стране.

Позже, много позже, Иосиф будет говорить, что его вышвырнули, выслали, что он уехал против воли, — но это было уже в другом мире, в другом ключе. А в тот день мы были с ним — и испытали огромное облегчение. Да, он расстается с родителями и друзьями, это будет тяжело; но он будет писать стихи, получит приличную медицинскую помощь — он останется жив.

Новость быстро разнеслась по среде его ленинградских знакомых. Перед тем, как мы уехали из города, один из его друзей, обеспокоенный тем, сколько мы берем на себя, если Иосиф прибудет к нам, сказал: «Он ссорится со всеми, в конце концов и с вами поссорится».

Но поздно было нас предостерегать.




НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ № 125 (1/2014)
АНН-АРБОР В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Эллендея Проффер Тисли

Истоки «Ардиса»
 

Увидев на симпозиуме, посвященном «Ардису» и Карлу Профферу, множеНство знакомых лиц и несколько новых, я подумала, что Карл был бы тронут: он любил своих друзей и, будучи большим пропагандистом русской литературы, всегда радовался встречам с новыми людьми.

Как много в нем было от пропагандиста? Каждый год, когда мы закладывали наш дом, чтобы оплатить типографские счета, Карл встречался с банкиром по имени Джей Делей. Не знаю, почему я помню это имя спустя столько времени — возможно, потому, что именно от этого человека зависела наша жизнь... Джей Делей был бизнесменом со Среднего Запада, человеком строгих манер и большой честности. Литературой он не интересовался. Когда они встречались с Карлом, Карл рассказывал ему, чем мы заняты и зачем нам это нужно. Он просвещал этого банкира так же, как просвещал бизнесменов в Ротари-клубе, куда его некогда затащил отец. Ему было все равно, кто перед ним: он говорил о русской литературе, об издательском деле и о своих знакомых из России.

Почему он считал нужным это делать? Кажется, ничто в его биографии и происхождении этого не объясняет.

Вернемся в 1950-е годы, в наше детство, которое пришлось на «доцифровую» эпоху. Карл был мальчиком со Среднего Запада: родился в Буффало (штат Нью-Йорк), но вырос в Манси (штат Индиана). В Манси его отец, в пятнадцать лет бросивший школу, работал инженером в «Дженерал моторс». Отец Карла двигался по жизни с гораздо более головокружительной скоростью, чем Карл: начав простым рабочим, он поднялся до руководящих должностей. Сейчас трудно понять, что это было за путешествие и сколь немногие могли его совершить. На счету отца Карла было около двух тысяч патентов «Дженерал моторс» — он был прирожденный инженер, и его работа проложила дорогу дальнейшей автоматизации производства.

В этой семье технарей никто не интересовался культурой, не ходил в библиотеки или музеи. Учился Карл хорошо, но читал при этом только те книги, что входили в школьную программу.

Его «писательская» карьера началась рано. Когда ему было четырнадцать, он должен был участвовать в общенациональной встрече бойскаутов в Калифорнии. В это время там собирался выступить известный комик Боб Хоуп, но количество мест в зале было ограничено. Карл отправился в редакцию газеты, издававшейся в городе Манси, и сказал, что напишет об этом представлении статью, если ему выдадут удостоверение журналиста, которое послужит пропуском в зал. Он послал статью в газету, и она была опубликована.

Когда Карлу было пятнадцать лет, его семья переехала в Бей-Сити, штат Мичиган; там он стал звездой школьной команды по баскетболу: он считал спорт своим основным занятием и никаких определенных планов на будущее не имел. Правда, друзьям удалось уговорить его поступить в колледж. Он думал, что будет играть за Мичиганский университет, однако вскоре стало ясно, что ему не хватает роста. Это сильно выбило его из колеи, но довольно скоро у него появились новые увлечения.

В 1956 году, на первом курсе, Карл должен был выбрать иностранный язык для изучения. Он стоял перед доской объявлений, где были вывешены примеры из разных языков, и именно тогда впервые увидел русский алфавит. Он вспоминал, как посмотрел на русские буквы и подумал: «Какой интересный алфавит». Особенно его заинтересовала «ж», напомнившая ему своей формой бабочку; можно сказать, что «известная буква "ж"» привела его к русскому языку.

Русский язык сложен для носителей английского, и выбирали его в основном студенты, собиравшиеся всерьез заниматься военными, историческими или политическими науками. Это были годы холодной войны, и Советский Союз отбрасывал грозную тень на привычный нам мир. Студенты тех лет видели во сне падающие бомбы, но боялись при этом не русского народа, а советских лидеров, производивших впечатление параноиков (ведь лидеры-параноики способны на превентивные удары). Мы скептически относились к риторике холодной войны в наших СМИ, но подавление восстания в Венгрии сделало некоторые вещи весьма очевидными. И все же Карл выбрал русский язык.

Кафедра славистики Мичиганского университета, как и многие подобные места в те годы, привлекала выдающихся гуманитариев из эмигрантов для обучения первокурсников русскому языку - возможно, такова была кара за грехи этих ученых в их прошлой жизни. Учителем Карла был знаменитый византолог Игорь Шевченко. Его стиль был аристократически небрежным. «Что же, вы хотели знать, как спрягается глагол "быть", — теперь вы знаете, но едва ли это когда-нибудь вам пригодится», — говорил он. Такие учителя вместе с языком передавали культуру, а Шевченко был одним из первых настоящих интеллектуалов, встреченных Карлом.

Довольно скоро Карл начал изучать русскую литературу, одну из великих литератур мира.

Карл, который до этого прочитал так мало значимых авторов, встретился с Пушкиным, Гоголем, Толстым и Достоевским. И этот человек, который, несомненно, был предназначен совсем для другого, который, с его памятью и превосходным логическим мышлением, наверное, мог бы стать юристом, попал под очарование русской литературы.

На третьем курсе с ним случилось то, что я бы назвала просветлением: он поехал на учебный год в Шотландию, в Сент-Эндрюсский университет. Ему выдали длинные списки программной литературы, и Карл прочел все эти книги. У него была поразительная способность помнить все прочитанное. Главным открытием, сделанным Карлом в Эдинбурге, стали работы великого философа-скептика Дэвида Юма, одного из деятелей шотландского просвещения XVIII века. Прочитав его труды, Карл увидел в нем гения и родственную душу...

За год баскетболист превратился в интеллектуала, хотя и необычного — психологически он по-прежнему оставался баскетболистом, капитаном команды. (В Шотландии он организовал американскую баскетбольную команду, которая играла с местными.) Дерзость и лидерские качества сыграли очень большую роль в его дальнейшей жизни.

Как только Карл понял, что русская литература может стать его предметом, он стал стремительно преодолевать академическую «полосу препятствий»: Карл был первым в Мичиганском университете, кто собирался защищать диссертацию на кафедре славянских языков и литератур; затем он стал самым молодым обладателем ученой степени в истории университета; наконец, в 1972 году он стал самым молодым профессором. Он был превосходным учителем, переводчиком и исследователем и за короткое время опубликовал огромное количество работ.

Карл с детских лет был связан с журналистикой и знал, как налаживать контакты с газетами. Он писал о России во время своей первой поездки туда в 1962 году, заключив контракт с одним из изданий Среднего Запада на репортажи о современном состоянии Советского Союза. Он сильно критиковал Советский Союз в этих статьях, но, по счастью, советские цензоры в те годы не следили изданиями вроде «Des Moines Register».

Когда в 1982 году у Карла обнаружили рак, он написал важную статью о том, как нам помогли Национальные институты здравоохранения, и она была опубликована разными изданиями по всей стране. Среди прочего там говорилось, что медсестры — самые важные люди в больнице.

Карл был крайне демократичным человеком — он признавал за женщинами равные права, а в те времена это встречалось нечасто. Я была младше его на шесть лет, когда мы познакомились, и носила мини-юбку. Человеку, хорошо меня не знавшему, легко было не воспринять меня всерьез. Карл не только серьезно ко мне отнесся, но и сразу сделал меня своим партнером в «Ардисе»: все решения мы принимали вместе.

Мы с Карлом занимались «Ардисом» вплоть до 1982 года, пока у него не нашли рак. Затем я продолжала наше дело до 2002 года. Так вышло, что я занималась этим дольше, чем он, и самыми удачными в финансовом отношении для нас были 1990-е годы. Англоязычные книги решили судьбу «Ардиса», хотя русские читатели это и не всегда понимают. В конце концов, мы жили в Америке. (Нашим главным бестселлером стал аннотированный перевод «Мастера и Маргариты»; ни одна русскоязычная книга его успеха не повторила.)

Но Карл был не только душой «Ардиса», но и основателем журнала «Russian Literature Triquarterly», который был его любимым детищем. В этом толстом журнале публиковались переводы и статьи славистов и переводчиков, желавших поделиться своими знаниями об Ахматовой, Мандельштаме, Бродском и прочих. В «Текстах и документах» на русском языке публиковались запрещенные произведения, но, поскольку это был основательный англоязычный журнал, советские цензоры, вероятно, не обращали на них внимания. Российские архивисты могли публиковать в нем тексты, которые больше нигде не могли быть напечатаны.

Эти публикаторские усилия стали возможны лишь благодаря мягкой дерзости Карла, связанной с его баскетбольным прошлым. Мы ходили по лезвию бритвы, но он был всегда невозмутим. Я, ирландка, так не могла. Он был «белым протестантом англосаксонского происхождения», и ему была присуща соответствующая выдержка. Но он был сдержан лишь до столкновения с несправедливостью, и тут, собственно, и лежат истоки «Ардиса».

Когда Карл впервые приехал в Россию в 1962 году, он был студентом и занимался своей диссертацией о Гоголе, которая затем сделалась книгой и, к моему удивлению, была переведена на русский язык. Это очень ученая вещь. Я не удивлялась, когда по-русски выходили «Ключи к "Лолите"» или «Вдовы России», но перевод и издание «Сравнения в "Мертвых душах" Гоголя» свидетельствовали о качественно ином виде признания, и я была тронута.

Но вернемся в 1962 год: Карл не задавался и выглядел гораздо моложе своих лет (ему пришлось отпустить усы, чтобы выглядеть старше своих студентов). Во время первой поездки в Советский Союз он побывал во многих местах, но увиденное ему не понравилось. У него не было контактов с литературным миром, если не считать сотрудников спецслужб. Но уже следующее путешествие в Россию было совсем другим.

Глеб Струве встретился с нами в нью-йоркском баре за день до нашего отлета в Москву и хотел отговорить нас от поездки — Советы только что подавили восстание в Чехословакии. Но ничто не могло изменить наших планов. Мы устали от холодной войны и ее риторики; мы хотели увидеть все своими глазами. Вьетнамская катастрофа настроила нас скептически по отношению к правительству, и вследствие этого мы скептически относились к любым общепринятым точкам зрения.

1969 год был для нас чудесным годом — в течение всего шести месяцев мы познакомились с Надеждой Мандельштам, Иосифом Бродским и Владимиром Набоковым.

Рекомендательное письмо к Надежде Мандельштам открыло нам многие двери. Для нас было большой честью познакомиться с литературным миром Москвы и Ленинграда, но из этой полугодовой поездки мы вернулись в сильных чувствах: мы были разъярены, и это была холодная, бескомпромиссная ярость.

Россия была закована в кандалы (впрочем, это нас не удивило). Многие обычные люди не придавали этому значения - жили своей жизнью. Их не смущало, что они не могут путешествовать, смотреть некоторые фильмы, читать что-то из запрещенной литературы.

Но людям из литературного мира нужны были определенные книги. Человек писал монографию, и ему нужна была такая-то книга о Тулуз-Лотреке или такая-то - о Шекспире. Эти люди очень много знали, были экспертами во многих областях, но не могли при этом выезжать за границу, из тюрьмы с одиннадцатью часовыми поясами. Эти люди были такие же, как и мы, и они оказались за решеткой. Иногда они хвалили свою тюрьму и рассказывали нам с Карлом, что даже в таких условиях можно жить нормальной жизнью. Но это не было нормальной жизнью: они не могли путешествовать, не могли заниматься наукой, не могли свободно дышать.

Например, Вяч. Вс. Иванов, всемирно известный лингвист и интеллектуал, не мог получить разрешение на выезд из страны и, следовательно, не мог посещать те многочисленные конференции, на которые его приглашали. Почему? Потому что он не получал этих приглашений, узнавал о них только тогда, когда было уже поздно; за него отказывались люди, занимавшиеся контактами с иностранными организациями. И таких примеров было множество.

Мы были в ярости, но при этом были уже влюблены в эту культуру.

Но что значит влюбиться в русскую культуру? На протяжении большей части истории России примерно девяносто процентов ее населения оставались неграмотными крепостными. Но каким-то образом примерно десять тысяч образованных людей смогли дать Пушкина, Гоголя, Достоевского, Чехова и многих других, не говоря о замечательных писателях страшного для России ХХ века.

Великие писатели были порождены тонкой культурной прослойкой, прикрывавшей вулкан крестьянских страстей, усмиряемых кнутом и ружьем. И эта тонкая прослойка создала глубокие, значительные и серьезные произведения не только в литературе, но и в музыке, живописи, танце — всем этим нужно гордиться, и все же люди, это создававшие, по-прежнему пребывали за решеткой.

Наблюдая с близкого расстояния за тем, как советский режим калечит интеллектуальный мир, Карл утратил присущую ему рассудительность. Мы терпеть не могли американскую цензуру; легко вообразить, что мы думали о советской. Мы не считали возможной ни сексуальную цензуру, ни политическую, никакую.

У нас была радикальная точка зрения даже для русских писателей. Карл обходил кухни своих литературных знакомых и спрашивал, разрешили бы они свободу печати, если бы управляли страной. Все, за исключением двух- трех человек, ответили, что в принципе да, но только если запретить печатать троцкистов, маоистов, марксистов и т.д.

В таких случаях Карл очень спокойно говорил этим людям, что они на самом деле не верят в свободу слова.

Когда русские, вспоминая о большевистской революции, говорили, что и в США экстремистские партии стремятся к перевороту и с ними следует бороться, Карл отвечал, что политическая жизнь — это ярмарка идей и найдется достаточное число тех, кто не допустит ничего подобного.

Когда в 1971 году мы начали заниматься «Ардисом», то были в ужасе от условий, в которых жили русские. Те русские, что приняли нас в свою жизнь, просвещали нас, инстинктивно понимая, что с нами, двумя молодыми американцами, можно что-то сделать. Когда мы начали общаться с русскими литераторами, мне было двадцать пять, а Карлу — тридцать один. Они не жалели времени на то, чтобы рассказать нам о своих жизнях, своем прошлом, своих ожиданиях, о том, как они смотрят на мир.

Русская культура указывала нам путь, и мы, конечно, стремились публиковать запрещенные или преданные забвению тексты, заполняя все белые пятна, которые обнаруживали.

Эта культура питала нас, и мы старались делать для нее что-то в ответ, хотя у нас и не было никакого четкого плана. В нашем сознании не было карты: ее контуры вырисовывались постепенно, порой благодаря счастливому случаю или стечению обстоятельств. Думая об «Ардисе», следует мысленно соединить русские книги с английскими. Если смотреть на то, в каком порядке мы издавали книги по-русски, то может возникнуть превратное представление о нашем предприятии. Первый номер «Russian Literature Tri- quarterly» был третьей опубликованной нами книгой (после «Камня» и «Зойкиной квартиры»), и для нас она была гораздо важнее двух предыдущих. Мы опубликовали по-английски прозу Цветаевой, Мандельштама и Ахматовой, и это было так же важно для нас и наших американских читателей, как для русских читателей был важен изданный нами по-русски Набоков.

Поначалу мы очень беспечно относились к деловой стороне. Лишь постеенно мы осознали, что Анн-Арбор на короткое время оказался столицей издательского бизнеса и напечатать там книгу стоило недорого. Мы оба умели печатать, но Карл печатал со скоростью 110 слов в минуту, и это решило дело. «Ардис» и вправду был построен нами физически. К счастью, у нас и у тех людей, кто работал вместе с нами, было много сил.

Хотя Карл был сдержанным и мягким человеком, он был таким высоким и так умел молчать, что мог кого-то и отпугнуть: ему могли приписывать разные мысли. Он всегда думал прежде, чем говорил, а это редкое качество. Казалось, женщины чувствовали, как уважительно он к ним относится. Елена Булгакова, Лиля Брик и Надежда Мандельштам были им очарованы. Он пил с этими женщинами чай, всегда вежливый и внимательный, время от времени говорил что-то, и становилось ясно, что он понимает все. И, может быть, даже больше.

Не случайно он написал книгу под названием «Вдовы России». Эти смелые хрупкие женщины бились за сохранение наследия писателей, насильственно преданных забвению. В конце концов мы тоже стали биться за это наследие, заполняя пустые полки в утраченной библиотеке русской литературы.

Карл верил в абсолютную ценность просвещения; это началось в Эдинбурге, когда он за одну ночь превратился из игрока баскетбольной команды, которому случилось изучать русский язык, в интеллектуала, увлеченного серьезными занятиями — и не только русским языком: например, для работы с текстами Набокова Карлу пришлось прочитать огромное количество французской и английской литературы.

Говоря о Набокове, я должна восхититься смелостью Карла: в свои двадцать с небольшим он решился написать своему любимому писателю и попросить его взглянуть на рукопись книги о «Лолите».

Это был отважный поступок. Карл не говорил: «Сейчас прыгну с вышки», а брал и прыгал. В его случае мысль и действие были почти нерасторжимы. Он обладал особой уверенностью в себе, благодаря которой Иосиф Бродский получил работу, когда никто, в общем, не знал, кто он такой. Он пообещал Иосифу его устроить, еще когда мы были в Ленинграде, в мае 1972 года: я тогда удивилась — как он выполнит свое обещание? Но он его выполнил. Мы были людьми действия и не медлили — ни Карл, ни его друг Бродский не думали, что у них впереди долгая жизнь. Мы получили великий дар: знать, в чем состоит смысл нашей жизни.

Я думаю о том, как важна была для Карла идея просвещения, и мне кажется, что он бы хотел, чтобы я сказала собравшимся на симпозиум: надеюсь, это событие вас просветило. Возможно, не только в отношении Карла Проффера и не только в отношении русской литературы.

Перевод с англ. Кирилла Корчагина

  • 1
Мой Серёжка будет сегодня на этой встрече от журнала "Профиль") Он для них писал об этой книге.

Лена, я читала на портале Корпуса рецензию Сережи.
Мне и интервью с Варей тоже понравилось
http://www.profile.ru/society/item/92009-varya-gornostaeva-neobkhodimo-uvazhat-svoego-chitatelya-chto-by-ty-ni-izdaval

Спасибо! Мне очень приятно, что ты читаешь.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account